Элегантный мундир со знаком совы

Элегантный мундир - Предмет - World of Warcraft

В мундире, сшитом из заплат, У очага сидел солдат В ремнях, .. я трусил шажком - Мне путь был издавна знаком К запруде Вилли. Но .. Иль зимних бурь страшишься ты, сова, Ночной тоски безжизненного леса? КОТОРОГО ПОЭТ УВИДЕЛ В НОВОМ ЭЛЕГАНТНОМ ФАЭТОНЕ НА. В этот день полага- лось быть в парадной форме, то есть — мундир с лацканом и 35 указа- но что Фанагорийский гренадер получил Донат- ный Знак электрических люстр и заполненный нарядной и элегантной толпой. в Терском Народном Сове- те становились все более и более натянутыми и. +27 к духу; со знаком духа (Шанс: %) +28 к духу; со знаком совы (Шанс: %) +17 к интеллекту, +17 к духу; со знаком совы (Шанс: %).

Но не нуждаюсь я ни в ком, - При мне моя свобода.

Book: Крик совы

Башка и руки - вот мой клад. Всегда к труду готов. Как говорят, - сам черт не брат, Покуда есть здоровье! Оно, конечно, высоко Летит иная птица. Но в дальней птице так легко Порою ошибиться. Я ухожу, Куда ведет дорожка. Но, может, в полночь погляжу Я на твое окошко Хоть ты теперь скелет ходячий, Но ты была Когда-то лошадью горячей И рысью шла.

Седая шерсть твоя примята. А серой в яблоках когда-то Была. И твой ездок был тоже хватом В те времена! Лошадкой ты была на славу. Хозяин был тебе по нраву. И я гордиться мог по праву, Когда с тобой Любую брали мы канаву, Подъем любой. Тебя с полсотней марок вместе Родитель дал моей невесте.

Хоть капитал - скажу по чести Был очень мал, Не раз добром подарок тестя Я поминал. Когда я стал встречаться с милой, Тебе всего полгода было, И ты за матерью-кобылой Трусила вслед. Ключом в тебе кипела сила Весенних лет. Я помню день, когда, танцуя И щеголяя новой сбруей, Везла со свадьбы молодую Ты к нам домой. Как любовался я, ликуя, В тот день тобой! Перевалив за три десятка, Ты ходишь медленно и шатко.

С каким трудом дорогой краткой Ты возишь кладь, А прежде - чья могла лошадка Тебя догнать? Тебя на ярмарках, бывало, Трактирщики кормили мало, И все ж домой меня ты мчала, Летя стрелой. А вслед вся улица кричала: Когда ж с тобой мы были сыты И горло у меня промыто, - В те дни дорогою открытой Мы так неслись, Как будто от земли копыта Оторвались.

Ты, верно, помнишь эти гонки. С обвислым крупом лошаденки Теснились жалобно к сторонке, Давая путь, Хоть я не смел лозою тонкой Тебя стегнуть. Всегда была ты верным другом, И нет конца твоим заслугам.

Напрягшись телом всем упругим, Ты шла весной Перед моим тяжелым плугом И бороной. Когда глубокий снег зимою Мешал работать нам с тобою, Я отмерял тебе с лихвою Овес, ячмень И знал, что ты заплатишь вдвое Мне в летний день. Твои два сына плуг мой тянут, А двое кладь возить мне станут. И, верно, не был я обманут, Продав троих: По десять фунтов чистоганом Я взял за. Утомлены мы, друг, борьбою. Мы все на свете брали с бою.

Казалось, ниц перед судьбою Мы упадем. Но вот состарились с тобою, А все живем! Не думай по ночам в тревоге, Что с голоду протянешь ноги. Пусть от тебя мне нет подмоги, Но я в долгу - И для тебя овса немного Приберегу. С тобой состарился я. Пора сменить нас молодежи И дать костям и дряхлой коже Передохнуть Пред тем, как тронемся мы лежа В последний путь. Все спят у нас! Но более всех Имели успех Слова: Но скоро, однако, Лишился покоя, остался без сил. У Фридриха в войске Я дрался геройски, Штыка не боялся и с пулей дружил.

Я был во всем покорен ей И нес безмолвно бремя. Но, наконец, жене моей Пришло скончаться время. Не двадцать дней, а двадцать лет Прожив со мной совместно, Она ушла, покинув свет, Куда - мне неизвестно Я так хотел бы разгадать Загробной жизни тайну, Чтоб после смерти нам опять Не встретиться случайно!

Я совершил над ней обряд - Похоронил достойно. Боюсь, что черт не принял в ад Моей жены покойной. Она, я думаю, в раю Порой в раскатах грома Я грозный грохот узнаю, Мне издавна знакомый! Мечусь, истерзанный и злой, Как в мышеловке. Так много видим мы забот, Когда нас лихорадка бьет, Когда подагра нас грызет Иль резь в желудке. А рта боль - предмет острот И праздной шутки! Бешусь я, исходя слюной, Ломаю стулья, как шальной, Когда соседи надо мной В углу хохочут.

Пускай их бесы бороной В аду щекочут! Всегда жила со мной беда - Неурожай, недуг, нужда, Позор неправого суда, Долги, убытки Но не терпел я никогда Подобной пытки!

И я уверен, что в аду, Куда по высшему суду Я непременно попаду В том нет сомнений! О дух раздора и войны, Что носит имя сатаны И был низвергнут с вышины За своеволье, Казни врагов моей страны Зубною болью! Я в жизни лучшие деньки Провел среди девчонок. Часы заботу нам несут, Мелькая в быстрой гонке.

А счастья несколько минут Приносят нам девчонки. Богатство, слава и почет Волнуют наши страсти. Но даже тот, кто их найдет, Найдет в них мало счастья. Мне дай свободный вечерок Да крепкие объятья - И тяжкий груз мирских тревог Готов к чертям послать я! Пускай я буду осужден Судьей в ослиной коже, Но старый, мудрый Соломон Любил девчонок тоже! Сперва мужской был создан пол. Потом, окончив школу, Творец вселенной перешел К прекраснейшему долу!

Нельзя ль к тебе, мой милый друг, Пролезть через окно? Ко мне одна дорога есть - Через церковный двор!. Проснись и двери мне открой. Нет ни звезды во мгле сырой. Позволь в твой дом войти! Впусти меня на эту ночь, На эту ночь, на эту ночь. Из жалости на эту ночь В свой дом меня впусти! Я так устал и так продрог, Я под собой не чую ног. Пусти меня на свой порог И на ночь приюти. Как ветер с градом и дождем Шумит напрасно за окном, Так я стучусь в твой тихий дом. Дай мне приют в пути! Впусти меня на эту ночь, На эту, эту, ЭТУ ночь.

И, значит, можешь путь назад Ты без труда найти. Еще кругом глухая ночь, Глухая ночь, глухая ночь. Тебя впустить на эту ночь Я не могу - прости! Пусть на ветру ты весь продрог, - От худших бед помилуй бог Ту, что тебе через порог Позволит перейти! В саду раскрывшийся цветок Лежит, растоптан, одинок. И это девушке урок, Как ей себя вести. Птенца, не знавшего тревог, В кустах охотник подстерег. И это девушке урок, Как ей себя вести!

Стоит кругом глухая ночь, Глухая ночь, глухая ночь. Кобылой доброй ты слыла, Когда была моложе. А нынче к морю уплыла, Оставив людям кожу. Ты от хозяина-попа Не слышала "спасибо". Стара ты стала и слепа И угодила к рыбам. Давно, покорная судьбе, Лишилась ты здоровья, Как все, кто возит на себе Духовное сословье! Он истратил шиллинг, Заработал грош. Пыльный, пыльный он насквозь, Пыльный он и белый. Целоваться с ним пришлось - Вся я поседела!

Мельник, пыльный мельник, Белый от муки, Носит белый мельник Пыльные мешки. Достает из кошелька Мельник деньги белые. Я для мельника-дружка Все, что хочешь, сделаю! Но барышни Роналдс, Живущие в Бенналс, Милей и прекраснее всех, брат.

Отец у них гордый. Живет он, как лорды. И каждый приличный жених, брат, В придачу к невесте Получит от тестя По двести монет золотых, брат. Нет в этой долине Прекраснее Джинни. Она хороша и мила, брат. А вкусом и нравом И разумом здравым Ровесниц своих превзошла, брат. Фиалка увянет, И розы не станет В каких-нибудь несколько дней, брат. Найдется соперников тьма, брат.

Богатый эсквайр, Владелец Блекбайр, - И тот от нее без ума, брат. Помещик Брейхед Глядит ей вослед И чахнет давно от тоски, брат. И, кажется, Форд Махнет через борт, Ее не добившись руки, брат. Сестра ее Анна Свежа и румяна. Вздыхает о ней молодежь, брат. Нежнее, скромнее, Прекрасней, стройнее Ты вряд ли девицу найдешь, брат. В нее я влюблен, Но молчать осужден. Робеть заставляет нужда, брат. От сельских трудов Да рифмованных строф Не будешь богат никогда, брат.

А если в ответ Услышу я "нет", - Мне будет еще тяжелей, брат. Хоть мал мой доход И безвестен мой род, Но горд я не меньше людей, брат. Как важная знать, Не могу я скакать, По моде обутый, верхом, брат. Но в светском кругу Я держаться могу И в грязь не ударю лицом, брат. К лицу мне жилет, Сюртук мой опрятен и нов, брат. Чулки без заплатки, И галстук в порядке, И сшил я две пары штанов, брат. На полочке шкапа Есть новая шляпа.

Ей шиллингов десять цена, брат. В рубашках - нехватка, Но есть полдесятка Белейшего полотна, брат. От дядюшек с детства Не ждал я наследства И тетушек вдовых не знал, брат. Не слушал их бредней И в час их последний Не чаял, чтоб черт их побрал, брат. Не плут, не мошенник, Не нажил я денег. Свой хлеб добываю я сам, брат.

Немного я трачу, Нисколько не прячу, Но пенса не должен чертям, брат! А если невзгоды нарушат мой лад, За кружкой, под песню гоню их пинком - Пускай они к черту летят кувырком.

В досаде я зубы сжимаю порой, Но жизнь - это битва, а ты, брат, герой. Мой грош неразменный - беспечный мой нрав, И всем королям не лишить меня прав. Гнетут меня беды весь год напролет. Но вечер с друзьями - и все заживет. Когда удалось нам до цели дойти, К чему вспоминать нам о ямах в пути!

Возиться ли с клячей - судьбою моей? Ко мне, от меня ли, но шла бы скорей. Забота иль радость заглянет в мой дом, - Войдите! Мне двадцать три, и рост неплох - Шесть футов, помнится, без трех. Пойду-ка я в солдаты! Своим горбом Я нажил дом, Хотя и небогатый. Но что сберег, пошло не впрок И вот иду в солдаты. В последний раз, готовясь в путь, Я пью за милую подружку. Трепещут мачты корабля, Как будто силу ветра меря Пред тем, как скроется земля, Пью за тебя, малютка Мэри! Нас ждет и буря и борьба.

Играя с ветром, вьется знамя. Поет военная труба, И копья движутся рядами. Не страшен мне грядущий бой, Невзгоды, жертвы и потери! Но как расстаться мне с тобой, Моя единственная Мэри? Воротись поскорей, мой любимый Вилли, И скажи, что пришел тем же, что и. Зимний ветер шумел, низко тучи плыли. Провожала тебя я в далекий путь.

Снова лето придет, ты вернешься, Вилли, Лето - в поле и лес, ты - ко мне на грудь. Пусть уснет океан на песке и щебне. Страшно слышать во тьме этот гулкий вой. Успокойтесь, валы, опустите гребни И несите легко путника домой. Если ж он изменил и забыл о милой, Пусть грохочут валы сутки напролет. Не дождусь корабля и сойду в могилу, Не узнав, что ко мне Вилли не придет. Нынче здесь, завтра там - беспокойный Вилли, Нынче здесь, завтра там, да и след простыл Воротись поскорей, мой любимый Вилли, Воротись ты ко мне тем же, что и был!

С рассвета обшарили парни луга, Низины, болота вблизи и вдали, Пока, наконец, куропатку нашли. Нельзя на охоте спешить, молодежь, Неслышно к добыче крадись, молодежь!

Кто бьет ее в лет, Кто взлететь не дает, Но худо тому, кто добычу вспугнет. Сметет она с вереска росы пером И сядет вдали на болоте сыром. Себя она выдаст на мху белизной, Такой лучезарной, как солнце весной. С ней Феб восходящий поспорить хотел, Ее он коснулся концом своих стрел, Но ярче лучей она стала видна На мху, где доверчиво грелась. Лихие стрелки, знатоки этих мест, Обшарили мхи и болота окрест.

Когда ж, наконец, куропатку нашли, Она только фрр Не трусь - тебя своей лопаткой Я не убью. Я понимаю и не спорю, Что человек с природой в ссоре, И всем живым несет он горе, Внушает страх, Хоть все мы смертные и вскоре Вернемся в прах. Но я винить тебя не смею. И ты скромнее, Чем все, крадешь.

А я ничуть не обеднею - Была бы рожь! Тебя оставил я без крова Порой ненастной и суровой, Когда уж не из чего снова Построить дом, Чтобы от ветра ледяного Укрыться в нем Все голо, все мертво. Пустынно поле, скошен луг. И ты убежище от вьюг Найти мечтал, Когда вломился тяжкий плуг К тебе в подвал.

Травы, листвы увядшей ком - Вот чем он стал, твой теплый дом, Тобой построенный с трудом. Где ты в полях, покрытых льдом, Найдешь приют? Ах, милый, ты не одинок: И нас обманывает рок, И рушится сквозь потолок На нас нужда. Мы счастья ждем, а на порог Валит беда Но ты, дружок, счастливей нас Ты видишь то, что есть. А мы не сводим скорбных глаз С былых невзгод И в тайном страхе каждый раз Глядим.

Милее мне склоны и трещины гор, Чем берег морской и зеленый простор, Милей оттого, что в горах у ручья Живет моя радость, забота. Люблю я прозрачный и гулкий ручей, Бегущий тропинкой зеленой.

Под говор воды, не считая часов, С любимой подругой бродить я готов. Она не прекрасна, но многих милей. Я знаю, приданого мало за ней, Но я полюбил ее с первого дня, За то, что она полюбила меня!

Встречая красавицу, кто устоит Пред блеском очей и румянцем ланит? А если ума ей прибавить чуть-чуть, Она, ослепляя, пронзает нам грудь.

Но добрая прелесть внимательных глаз Стократ мне дороже, чем лучший алмаз. И в крепких объятьях волнует мне кровь Открытая, с бьющимся сердцем, любовь! Долой твое разбойничье искусство! Пускай твоей душе, лишенной чувства, Не будет утешения вовек. А ты, кочевник рощ, полей, лугов, Где проведешь ты дней своих остаток? Конец твой будет горестен и краток. Тебя не ждет родной зеленый кров. Калека жалкий, где-нибудь в тиши, Среди заросшей вереском поляны Иль у реки, где свищут камыши, Ты припадешь к земле кровавой раной.

Не раз, встречая над рекою Нит Рассвет веселый или вечер трезвый, Я вспомню о тебе, приятель резвый, И прокляну того, кем ты убит! Сметет твой тонкий стебелек Мой тяжкий плуг. Перепахать я должен в срок Зеленый луг.

Не жаворонок полевой - Сосед, земляк, приятель твой - Пригнет твой стебель над травой, Готовясь в путь И первой утренней росой Обрызгав грудь. Песок был золотисто-желтый как будто солнце пронизывало воду до самого дна. Картина была мягкая беззвучная, как раз такая, глядя на которую легко засыпается. А когда Дженни легла в постель и закрыла глаза она снова увидела эту картину.

С двух и до начала пятого он рисовал ногохвостку, представительницу семейства вилохвостых. Один из набросков ногохвостки, выполненный профессором Гумболовски, выглядел очень забавно, хотя, конечно, у него это получилось случайно. Две передние лапки насекомого были приподняты, и оно напоминало пляшущего матадора, готового вонзить в быка бандерильи. Роберт поразвлекался, изобразив на почтовой открытке свою ногохвостку в виде тореадора — в коротких штанах до колен на толстых ножках, в треуголке и с кинжалами, украшенными разноцветными кисточками, в передних лапках.

Открытку он послал Эдне и Петеру Кэмпбеллам, приписав на ней: Но по-настоящему ему хотелось только одного — снова проехать мимо дома девушки.

Он не был там уже шесть дней. А в среду или, может, во вторник, когда он боролся с желанием туда отправиться, дал себе слово, что больше не поедет. Что, если Никки до этого дознается! То-то она посмеется, поиздевается над ним! Роберт понимал, что только по счастливой случайности его до сих пор не застукали.

И все эти поездки были для него то же, что спиртное для алкоголика, который клянется что не дотронется до бутылки, и тут же тянется к ней. Может быть, это потому, что жизнь его ничем не заполнена и ничто его не влечет — только девушка по фамилии Тиролф. И об алкоголиках так же говорят, нечем заняться, вот они и пьют. Медленно шагая по своей комнате в субботу в десять минут седьмого, Роберт ощущал только одно — соблазн.

Он уверял себя что ему ничего не стоит этот соблазн преодолеть. В конце концов можно пойти на какой-нибудь дурацкий фильм или, продемонстрировав еще более сильную волю, пообедать в ресторане, вернуться домой и весь вечер читать. Написать Кэмпбеллам письмо и пригласить их на уик-энд.

Book: Знак Z: Зорро в книгах и на экране

Надо выкинуть эту девушку из головы. Такое безумие, как подглядывание за девушкой в ее собственном доме, никак нельзя считать способствующим нормальной жизни. Оно противоречит всем предписаниям врача. Уже восемнадцать минут седьмого. Роберт включил приемник, чтобы послушать последние известия. Он сидел на диване, прислушиваясь к краткой сводке новостей, а в голове все время крутилось — ехать или не ехать.

Может быть, ее не окажется дома, все-таки субботний вечер. Роберту представлялось, что одна часть мозга, словно внезапно разговорившийся оратор, выскочив после долгого молчания на трибуну, доказывает: Ведь до сих пор тебя никто не поймал?! И что такого, если она тебя увидит? Ну и что, если тебя поймают или увидят?

Book: Знак Z: Зорро в книгах и на экране

Разве ты постоянно не говоришь себе это сам? Нет, этого он себе вовсе не говорит. И ему совсем не безразлично, увидит его девушка или. И все же казалось, остаться дома в этот вечер равносильно смерти, медленной тихой смерти, а увидеть девушку снова — значит жить.

Так на чьей же ты стороне, Роберт Форестер? И почему жизнь так сложна? Выехав из Лэнгли, Роберт свернул с главного шоссе и поехал по плохо вымощенной дороге с двухсторонним движением — так до Хэмберт Корнерз было ближе. Вдоль дороги не стояло ни одного фонаря, и, когда несколько частных домов, мимо которых он проехал, остались далеко позади, Роберту стало казаться, что он едет через мир, погруженный в глубокую ночь.

Он ехал медленно, делая меньше тридцати пяти миль в час, как всегда, когда боялся попасть на выбоину. В Хэмберт Корнерз он еще сбавил скорость, свернул направо у здания банка с красно-синим почтовым ящиком на углу и поехал дальше, поднимаясь на холм, который был такой крутой что ему пришлось перейти на вторую передачу.

Наконец слева показался темный дом с белыми ставнями. Значит, до поляны, где он обычно бросал машину, оставалась треть мили.

Роберт замедлил ход притушил огни и поехал с одними подфарниками. Футов тридцать машина по инерции прошла по поляне, остановилась. Роберт вышел и достал из кармана на дверце фонарик. Идя по шоссе, он время от времени включал фонарик, главным образом, чтобы видеть, куда шагнуть, и не попасть под проносящиеся мимо машины, хотя в те разы, что он приезжал сюда, машин было совсем.

Свет горел в боковом окне, в гостиной, и на задней стороне дома — в кухне. Роберт пошел к дому, думая даже сейчас, что может повернуть назад, но понимал, что этого не сделает. Из дома слабо доносилась классическая музыка — нет, не Шуберт, как сначала. Роберт быстро прошел мимо ярко освещенного окна гостиной, обогнул баскетбольную стойку и направился к низкорослым деревьям за домом. Не успел он до них дойти, как дверь, ведущая из кухни во двор, открылась и по деревянным ступеням застучали каблуки.

Ее каблуки — в этом Роберт не сомневался. Она свернула к баскетбольной стойке. В руках у нее была большая корзина. На ветру развевался белый шарф. Девушка поставила корзину на землю, и Роберт понял, что она собирается жечь мусор в проволочной корзине, которая стояла чуть левее подъездной дорожки.

Был ветер и понадобилось около минуты, чтобы бумага занялась. Потом пламя взметнулось и осветило ее лицо. Девушка стояла лицом к Роберту и смотрела на огонь Их разделяло футов тридцать.

Она подняла корзину, вытряхнула содержимое в костер, и пламя поднялось так высоко, что ей пришлось отступить. Но она продолжала как завороженная, глядеть на огонь, и на лице у нее появилось то отсутствующее выражение, которое он замечал много раз, когда она вдруг замирала возясь с чем-то у себя на кухне. Потом она неожиданно подняла глаза и посмотрела прямо на Роберта. Рот у нее приоткрылся, она выронила корзину и оцепенела.

Роберт бессознательно развел руками, словно извиняясь и сдаваясь на ее милость. Девушка ахнула и, хотя не пошевелилась, было видно, что она готова убежать. Роберт сделал к ней шаг. Роберт промолчал, он тоже не шевелился, левая нога выдвинулась вперед, но он не решался сделать еще шаг.

Я живу в Лэнгли. Однако девушка не двигалась. Казалось, она силится запечатлеть в памяти его лицо, но пламя теперь уже погасло.

Между ними сгущалась темнота И Роберта больше не освещал свет из окна. Она медленно пошла, оставив корзину и не спуская с него глаз. И Роберт тоже передвинулся вперед чтобы ей было его видно, и завернул за угол дома. Девушка остановилась на невысоком крыльце, взявшись за ручку двери. Наверно, вы сейчас вызовете полицию? Вам хочется вызвать полицию? Я подожду, — он сделал несколько шагов, остановился в слабом свете, падавшем из бокового окна кухни, и спокойно посмотрел на девушку. Если я буду уверена, что вы больше сюда не приедете… Роберт улыбнулся.

Очень жаль Я… — эти слова вырвались у него неожиданно, и он замолчал. Девушка поежилась от холода. Она не сводила глаз с его лица, но теперь ее глаза уже были не испуганные, а скорее внимательные и недоумевающие. Я не пытаюсь оправдываться. Но я не хочу, чтобы вы боялись. Просто чувствовал себя одиноким, у меня была депрессия, и я смотрел на девушку в кухне. Да и кто поймет? У него застучали зубы. Он вспотел, потом ему стало холодно. И не жду, что вы простите.

Я только пытаюсь объяснить И ничего не получается. Уверен, что и не получится, потому что истинной причины я и сам не знаю. Не то, что истинной причины… — он облизал холодные губы. Теперь она будет презирать. И уже никогда, думая о ней, он не сможет отделаться от мысли, что она его презирает.

Роберт быстро оглянулся на дорожку, увидел падающие белые хлопья, и улыбка тронула его губы. Сам по себе снег показался ему нелепостью, а то, что они заговорили, нелепостью вдвойне.

Он не знал, что ей ответить. Три года назад Потом, слава Богу, не повторялась. То, как она произнесла последние слова — медленно, со значением, — помогло ему сбросить напряжение. Она сказала их таким тоном, каким говорят с человеком, которого знают. Ему не хотелось уходить от. Она открыла дверь, вошла в дом и придержала дверь.

Роберт последовал за ней, слишком оглушенный в эту минуту, чтобы подумать, надо. И вошел в кухню. Девушка сняла пальто и белый шарф и повесила их в небольшой шкаф, а сама глядела на Роберта через плечо, как будто все еще немного боясь.

Он остановился посреди комнаты. У меня от него бессонница. Он смотрел на нее, не веря своим глазам, смотрел на ее мягкие волосы, которые были сейчас так близко от него, на расстоянии всего шести футов, на ее серые глаза — в них темнели синие точки.

А вот так близко, что он может коснуться их рукой. Висят белые занавески, он видел, как она их вешала, и стоит плита — он так часто видел, как она наклоняется, чтобы открыть дверцу. И его поразила внезапная мысль: Девушка подогревала стеклянный кофейник. Следя за кофе, она поворачивала голову и раза два или три посмотрела на Роберта.

А я из Скрентона Я здесь всего четыре месяца, — она налила кофе в чашку. Но ему расхотелось расспрашивать Он достал пачку сигарет. Он предложил ей сигарету, но она покачала головой. Последние три месяца И живу в Камелотских меблированных квартирах. В Скрентоне я зарабатывала. И все считали, что я с ума сошла — бросаю такую работу, но я жила с родителями, вот и подумала, что, пожалуй, пора пожить самостоятельно, — она смущенно улыбнулась.

Роберта поразило ее простодушие, очень поразило, он даже не нашелся, что сказать. Она растягивала некоторые слова, но это не было кокетством, скорее так растягивает слова ребенок, случайно или по привычке.

Она перенесла свой кофе на раздвижной столик и поставила его на синюю плетеную салфетку. Но его сразу потянуло встать и уйти.

Ему было стыдно, и он боялся, что девушка это заметит. Ну вот то, что я встретила вас сегодня О таких случайностях пишут во всех великих книгах. Ну не во всех, наверно, но во многих. Людям, которые встречаются случайно, суждено было встретиться.

Это гораздо важнее, чем когда тебя кому-то представляют, потому что тот, кто представляет, уже знает того человека и просто знакомит тебя с. Я познакомилась с Грегом — это мой жених — через Риту, мы с ней вместе работаем, но многих близких друзей я встретила случайно, — она говорила медленно, убежденно. И в то, что все люди что-то олицетворяют, — глаза у нее были отсутствующие, печальные.

Похоже, ни той мудрости, ни того здравого смысла, которыми он наделял ее, глядя через окно, у нее. Может быть, завтра или послезавтра — Наконец он подняла чашку и отхлебнула кофе. Мне он не нравился, я чувствовала что он олицетворяет собой смерть. И вот он уехал, а через неделю у моего братика начался менингит и он умер. Роберт смотрел на нее потрясенный, не в силах вымолвить ни слова Меньше всего он ожидал, что она заговорит о смерти. И ее слова напомнили ему о его сне, который постоянно повторялся.

Девушка, которая счастлива и спокойна. Она засмеялась медленным мягким смехом. Просто именно такой вы мне показались. Я тосковал, а вы показались мне счастливой. Вот почему мне нравилось смотреть на вас, — он больше не считал, что ему следует извиняться или чего-то стыдиться. Она не из тех, кто решит, будто он подсматривал, как она раздевается.

С сентября я жил для вас, хоть и не знал вас совсем, — он сердито уперся взглядом в стол, понимая, что выдал нечто высокопарное. Девушка, наверно, посмеется, сделает вид, что не заметила его слов или просто пробормочет: Он оторвал глаза от стола лицо у него было серьезное: Я специализировалась в социологии, но так и не кончила курс.

Наверно, я из тех, кто сначала заводит семью, а потом возвращается к учению и заканчивает образование. Грег хочет скорее, но по существу мы ведь знаем друг друга всего четыре месяца. Его зовут Грег Уинкуп. Роберту вдруг стало не по. С отсутствующим видом она взяла предложенную сигарету и зажигалку так, словно не привыкла курить.

И семьи у нас похожи, это тоже важно. Моя семья не одобряла парня, которого я любила в Скрентоне. Не то, чтобы меня это сильно беспокоило, но все было сложнее. Роберту стало скучно ее слушать и грустно. По тому, как она говорит, ясно, что она вовсе не любит Грега. Но, может быть, она из тех девушек, у кого удачным оказывается брак с человеком, к которому нет страстной любви, кто просто нравится?

Взять хотя бы их с Никки — чем обернулась их безумная страсть? Он уже собирался отодвинуть стул, встать и уйти, когда девушка вдруг сказала: Да и мужчины. Он смотрел, как она открыла дверцу духовки, отмотала кусок вощеной бумаги от рулона и оторвала В центре каждого печенья красовалась изюминка.

Она положила с полдюжины печений на бумагу. Но, наверно, виновато Рождество. Разве нельзя подарить человеку печенье? Что в этом плохого? Роберт осторожно опустил печенье в карман пальто.

Мне бы хотелось, чтобы вы познакомились с Грегом. Ведь ни одну другую букву латинского алфавита невозможно оставить на лице униженного противника столь изящным росчерком шпаги.

В отличие от сэра Перси Блэкени, который воюет со сторонниками определенного общественного выбора, дон Диего Вега не ставит перед собой конкретных политических задач. Зорро безжалостно, но всегда по справедливости наказывает тех, чье поведение не соответствует его представлениям о чести.

Вряд ли, выдумывая приключения Зорро, писатель предполагал, что через несколько поколений специалисты будут столь пристально изучать его произведения, подвергая их скрупулезному анализу. В конце прошлого века в исторических калифорнийских журналах развернулась оживленная дискуссия о том, в какой степени корректен с научной точки зрения созданный Маккалли литературный материал.

В калифорнийском мире Маккалли миссии и ранчо сосуществуют, и те и другие равно важны; автор соединяет два разных временных пласта. Правда, делает он это не слишком тщательно; понять, когда именно развивается действие романа, по его тексту невозможно. Таким образом, можно предположить, что события в романе развиваются примерно в середине х годов, но в это время Калифорния уже вошла в состав США, что не соответствует фабуле.

Эти и другие фактические погрешности в тексте Маккалли обнаружит любой внимательный читатель. Автор, например, сообщает разные данные о возрасте главного героя: Однажды по ходу действия Зорро пересекает на своем скакуне эвкалиптовую рощу, но эвкалипты, как подметили знатоки, завезены в Калифорнию из Австралии только через несколько десятилетий после того, как под их кронами проскакал благородный разбойник. Драматические события, которые переживала в ту пору Калифорния и которые определили ее будущее: Другие критики перечисляют многочисленные ошибки, часть из которых писатель, вполне вероятно, совершил осознанно, для упрощения сюжета.

Таверны, в которой начинается и заканчивается действие романа, не существовало, как не существовало в Калифорнии и таких красивых зданий, как особняк семьи Вега: Гражданские поселения pueblo управлялись не военными комендантами, а алькальдами. Испанская Калифорния развивалась и строилась медленнее, чем об этом можно судить по тексту романа: Социальная структура общества была далеко не так развита, как в Испании или в других, успешнее колонизированных испанцами землях.

Калифорния начала XIX века оставалась самым далеким и самым отсталым владением испанской короны, отчасти потому и была сначала Мадридом, а потом и Мехико потеряна.

Всей этой армии исследователей и фанатов, переваривающих наследие калифорнийского разбойника теперь и я тоже в их численеобходимо выбрать хотя бы относительно произвольную точку отсчета.

Несмотря на фактические несоответствия в текстах Маккалли, установлено, что дон Алехандро Вега и его жена Никита де ла Крус прибыли в Калифорнию в году, то есть в год основания селения Ла-Рейна-де-Лос-Анхелес. Через год у них родился сын Диего. Чикита де ла Крус скончалась, когда ее сын был еще мальчиком или юношей, в связи с чем Диего отправили учиться в Мадрид.

На родину молодой кабальеро возвращается за несколько месяцев до того, как ему суждено в году примерить маску Зорро. К этому времени губернатору-интригану Луису Кинтеро и коменданту военного гарнизона капитану Хуану Рамону удалось сместить Алехандро Вегу с должности алькальда Лос-Анхелеса.

Свадьбе Диего Веги и Лолиты Пулидо, о которой объявляется в заключительной главе романа, препятствует с помощью пирата Бардосы неизвестно каким образом воскресший после смертельного удара шпаги Зорро капитан Рамон. Свадьбу, однако, вновь откладывают: Лолита на три года оставляет жениха и отправляется в Испанию поправлять пошатнувшееся здоровье.

Главным врагом Зорро этого времени становится новый негодяй, опять капитан, по фамилии Монастарио. В или году Диего отправляется в Испанию, чтобы вернуться в Новый Свет вместе с невестой. И этот злодей повержен, Диего и Лолита наконец обвенчаны — и вот всего через несколько месяцев молодая жена умирает от лихорадки.

Антонио Бандерас в фильме Мартина Кэмпбелла. Таким образом, время действия шести десятков произведений Джонстона Маккалли о человеке-лисице ограничивается пятилетним периодом. Многочисленные последователи Маккалли в литературе и кинематографе пошли куда дальше: Понятно, всей этой приключенческой библиотеке-видеотеке из сотен наименований не суждено было бы появиться на свет, если бы полицейский репортер Джонстон Маккалли однажды вдруг не увлекся историей испанской Калифорнии.

Собранные под одну обложку, главы романа сохраняют все особенности журнального сериала: У этого автора неплохое чувство юмора, вкус к элегантному слову, в сюжете нет лишних или второстепенных деталей.

Манера письма Маккалли напоминает стиль авантюрных романов Александра Дюма. Некоторые литературоведы, кстати, находят сходство между Зорро и знаменитым героем Дюма, марсельским моряком Эдмоном Дантесом, получившим несметное богатство и перевоплотившимся в графа Монте-Кристо, чтобы наказать негодяев и вознаградить праведников.

Зорро, правда, не пользуется финансовыми ресурсами семьи Вега; он поступает проще: Раздвоение его личности в книге Маккалли — не способ отомстить, а способ восстановить справедливость. Вероятно, для простоты восприятия автор сделал свою книгу похожей на расширенное оперное либретто: Первая сцена в таверне очевидно, для удобства посетителя кабинета дантиста или пассажира железнодорожного экспресса, листающих журнал разделена на четыре короткие главы.

Как заметил историк литературы Уильям Стоддард, все герои Маккалли театральны, и в хорошем, и в плохом смысле.

Поэтому функциональные персонажи Маккалли лишены глубины, поэтому сюжет его романа таит лишь поверхностную загадку. Сейчас это уже не кажется недостатком, поскольку вряд ли найдется читатель, который, взяв в руки книгу о Зорро, хотя бы в общих чертах не знал ее фабулы. Но даже если такой простак и обнаружится, ему будет несложно уже в первых главах разгадать секрет Диего Веги и его двойника, а к концу романа это сладкое чувство знания еще усилится: Несмотря на простоту повествования Маккалли, историки литературы считают образ Зорро более глубоким, чем образы тех супергероев с двойными личностями, которые появились в американской бульварной литературе после Диего Веги, вроде Супермена и Бэтмена.

Молодой Вега, без сомнения, самая удачная находка автора: Кстати, жизненная позиция молодого Веги хотя и цинична, но не лишена логики: К чему рисковать жизнью, которая дается только один раз, если можно избежать схватки с противником или откупиться от него? К чему серенадами и галантностью завоевывать расположение девушки — ведь состояние служит лучшим аргументом в дискуссии о любви и свадьбе?

Гордая Лолита Пулидо восстает против такого цинизма, однако не будь благородного и бессмысленно отважного Зорро, вряд ли бы ей удалось доказать Диего Веге свою правоту. Диего Вега — самый сочный плод вдохновения Джонстона Маккалли и главный источник его писательского благополучия, но плод и источник далеко не единственный.

Испанская и мексиканская Калифорния оставалась для Маккалли любимым театром литературных действий. Богатая калифорнийская история с драматическими столкновениями и переплетениями индейской, латинской, англосаксонской культур дала писателю сюжеты для книжек с красноречивыми названиями: Несколько авантюрных романов и детективов Маккалли в двадцатых годах опубликовал под псевдонимом Гаррисон Стронг.

Для журнальных сериалов он использовал еще десяток выдуманных имен, в том числе и женских: Второй после Зорро по значимости и популярности персонаж Маккалли — разбойник Черная Звезда; рассказы и книги о нем тоже переиздаются до сих пор. Черная Звезда — преступник-джентльмен, в его характере угадываются черты Зорро: Рассказы о похождениях Черной Звезды в конце тридцатых годов писатель объединил в четырех сборниках. Эти истории собраны под обложками двух книг: Дельтон Пруз — бесшабашный искатель приключений, который — вот новость!

В отличие от Зорро и Черной Звезды с их склонностью к трагической моде, Пруз наряжается в белый клоунский наряд, но и он не обходится без газового пистолета. В общей сложности Джонстон Маккалли придумал с полдюжины таких вот симпатичных разбойников: Этого плодовитого писателя причисляют если не к основоположникам, то к характерным представителям современного приключенческого романа, той разновидности жанра, где богатая фантазия восполняет недостаток достоверности.

И поэтому в том, что выдуманный Зорро стал куда знаменитее своего создателя, тоже есть своя железная закономерность. Хозяин таверны рассказывает о торговце лошадьми Фелипе Гарсо, который обманывает покупателей, скупает краденых коней и жестоко обращается с индейцами: Гарсо в это время на площади истязает кнутом невинного индейца. Хозяин таверны сожалеет, что борец за справедливость Зорро давно не появлялся на большой дороге.

Диего выходит на улицу и знакомится с Гарсо, который старается произвести на своего собеседника впечатление неотесанного мужлана. Однако Диего замечает, что у Гарсо благородная осанка и дворянская стать. С ним согласен одноглазый Бардосо, бывший пират.

Капитан Торельо и Фелипе Гарсо обсуждают, как расставить ловушку для Зорро. Появляется Диего и просит у капитана выделить ему для поездки на асиенду Карлоса Пулидо сержанта Гонсалеса в качестве сопровождающего: Лос-Анхелес полнится разговорами о том, что Зорро близко.

Вместе с сержантом Диего прибывает на асиенду и, распрощавшись с Гонсалесом, отправившимся пропустить стаканчик вина, облачается в костюм разбойника: На черной одежде Зорро светящимся фосфором нарисован скелет. Пробравшись в окутанное темнотой селение, Зорро распугивает солдат, которые уверены, что столкнулись с привидением.

Тут появляется Зорро и, в короткой речи разоблачив замысел капитана Торельо, вступает с Гарсо в смертельную схватку. Зорро исчезает в ночи.

Элегантный мундир

Капитан Торельо собирает попрятавшихся в ужасе солдат и отправляется на поиски разбойника. У асиенды семьи Пулидо отряд встречает дона Диего и сержанта Гонсалеса: Всадник в костюме Зорро появляется в селении индейцев племени кальенте и призывает к борьбе против белых поселенцев: В Лос-Анхелес назначен новый командир гарнизона, капитан Маркос Лопес, один из друзей которого — недавно приехавший из Сан-Франсиско кабальеро, дон Мигель Себастиано.

Старый пират Бардосо рассказывает дону Диего Веге о появлении Зорро в индейском селении. Диего приходит к выводу, что под маской Зорро может скрываться Мигель Себастиано. Это предположение подтверждается, когда в таверне дон Диего знакомится с Себастиано. Тот напрашивается на ссору, иронизируя по поводу любви дона Диего к поэзии. Себастиано интересуется, не занимается ли дон Диего еще и рукоделием.

Дуэль предотвращает капитан Лопес. Капитан решает заманить Зорро в ловушку: Отряд сержанта Педро Гонсалеса должен тем временем поджидать Зорро в засаде. Однако о плане Лопеса узнает друг дона Диего, индеец Йосу. Разгадав намерения капитана, Диего надевает костюм Зорро и отправляется в таверну. Благородный разбойник заявляет Лопесу: Зорро доказывает обратное, в ходе дуэли оставляя на лице Лопеса фирменный знак. Йосу находит в каньоне спрятанный Себастиано костюм Зорро.

Дон Мигель пытается отыскать свои плащ и маску, однако попадает в плен к индейцам, которые уверены, что схватили настоящего Зорро. Индейцы привозят пленника в Лос-Анхелес к неудовольствию командира гарнизона. Обман становится очевидным, и Лопес вынужден открыть правду собравшимся кабальеро. Тут появляется настоящий Зорро и, заявив, что дон Мигель должен ответить за свои поступки, вступает с ним в схватку.

Враг Зорро повержен, на его щеке появляется кровавая буква Z. Нанеся последний удар, Зорро шепчет противнику: Зорро скрывается от погони солдат. В костюме дона Диего, с книгой стихов в руках, он направляется в таверну. Тем временем солдаты Лопеса окружают поместье семьи Вега: Они заявляют капитану, что благодарны ему за попытку схватить Зорро, но не нуждаются в защите солдат.

В Лос-Анхелес приезжает бретер и насильник Эстебан Санчес, известный задиристостью и готовностью убивать людей без всякого повода. В штабе гарнизона Санчес встречает капитана Ортегу и предъявляет ему подписанные губернатором бумаги.

Санчес прибыл в Лос-Анхелес, чтобы разыскать и ликвидировать Зорро. Ортеге предлагается оказать содействие; в случае успеха его и его солдат ждет награда. Несколько дней Санчес проводит в таверне, ввязываясь в ссоры со всеми подряд. Он громко разглагольствует о трусости Зорро, похваляясь своей удалью. В конце концов, дон Диего решает, что пришла пора действовать. Санчес получает письмо от Зорро, в котором благородный разбойник вызывает наглеца на поединок.

  • Book: Крик совы
  • Book: Крик совы перед концом сезона

Вдоль дороги в миссию Сан-Габриэль прячутся в засаде солдаты капитана Ортеги, однако Зорро не появляется в назначенное время на условном месте дуэли. Санчес приходит в ярость. Вскоре Зорро пишет еще одно письмо: Санчес продолжает пьянствовать в таверне, издеваясь над индейцами и пеонами. Разгневанный очередной выходкой Санчеса, избившего слугу, Зорро предстает перед негодяем со шпагой в руке.

Зорро наносит противнику ранение в руку: Ты больше не сможешь никого заколоть ударом шпаги! А в таверне появляется дон Диего, по своему обыкновению вялый и заспанный. В окнах зажегся свет, из печных труб показался дым. Воздух наполнился ароматами горящего дерева и жареного мяса.

Калифорнийская экономика сильнее экономики России. Сейчас это самый населенный и один из самых богатых штатов самой развитой в мире страны. А всего двести лет назад Калифорния была дикой и практически неосвоенной европейцами страной на самом краю географии. В отдаленные районы вице-королевства Новая Испания даже важные новости доходили с большим опозданием. О том, что Испания в сентябре года потеряла контроль над Мексикой, в Калифорнии узнали только следующим летом, а до того лишь беспокоились, что корабли из южных портов Сан-Блас и Панама с зарплатой для солдат и святыми книгами для монахов задерживаются дольше обычного.

Городов в этих краях еще не существовало, английская речь считалась диковинкой, трапперы с севера и востока забредали редко. Из соседних францисканских миссий Сан-Габриэль и Сан-Хуан-Капистрано сюда вела широкая по местным представлениям дорога, на которой всадник мог разминуться с повозкой.

В Калифорнии той поры не зрели виноградники, не росли, как сейчас, персиковые сады и цитрусовые рощи. Но изменения происходили. Всего-то через столетие большой город на берегу залива Санта-Моника за яркость и роскошь получил совсем не ангельское прозвище Большой Апельсин. Американским штатом номер 31 Калифорния стала в году, до того пережив три столетия робких попыток испанской, английской, французской, даже русской колонизации.

Первые закованные в латы конкистадоры ступили на калифорнийскую землю еще в начале XVI века, однако двести с лишним лет Мадрид мало занимался этой труднодоступной заморской территорией.

Великая империя лишь коснулась Калифорнии острием своей колониальной шпаги. Носителями цивилизации и истинной веры выступали монахи. Первой зоной освоения стал юг Калифорнийского полуострова, системой поселений на этих землях руководили сначала иезуиты, потом доминиканцы. С по год, закрепляя испанское влияние, отряды священников и солдат один за другим отправлялись в дальние походы вдоль побережья, на север. На пути от Сан-Диего до Сан-Франсиско возникла череда немноголюдных поселений, религиозных миссий, форпостов христианства, словно спица, пронзившая огромную территорию с юга на север.

Белый человек нес туземцам не столько меч, сколько крест. Антропологи считают, что в ту пору Калифорнию населяли двести или двести пятьдесят тысяч индейцев десяти или двенадцати племенных групп. Пришельцев они встречали иногда враждебно, иногда — безразлично, но всегда — недоверчиво. Католический историк Мэйнард Гейгер писал: Двух первых дикарей францисканцы Хуниперо Серра и Гаспар де Потрола обратили в христианство 22 июля года близ только что основанной ими миссии Сан-Диего-де-Алькала.

Об этом событии теперь напоминает бронзовая статуя: Каталонский монах-минорит Хуниперо Серра руководил планированием и строительством миссий, его и назначили первым настоятелем Верхней и Нижней Калифорнии. Миссионеры были людьми особого кроя, одержимыми и мужественными. За полвека в колонизации территорий к северу от Сан-Диего приняли участие полторы сотни францисканцев, в подавляющем своем большинстве — испанцев.

В муках после пятнадцати лет активного миссионерства скончался и отец Хуниперо: За заслуги перед церковью Хуниперо Серра беатифицирован в году Римским Папой. Блаженный Хуниперо — почетный гражданин Америки, его скульптурное изображение в здании конгресса США символизирует Калифорнию. В самой Калифорнии имя Хуниперо Серры носят самый старый на территории штата храм и горная вершина в окрестностях Монтерея.

Система испанских поселений в Верхней Калифорнии в основном сформировалась в течение первой четверти века продвижения монахов и солдат на север. Такое название в испанских колониях получали все дороги, находившиеся под юрисдикцией монарха. Королевский путь представлял собой тропу, по которой можно было двигаться на лошади или муле. Расстояние между миссиями составляло около 50 километров, дистанцию трехдневного пешего марша или однодневного путешествия на лошади.

По традиции монахи засаживали окрестности миссий горчицей; первыми рукотворными полянами Калифорнии были не красно-зеленые земляничные, а желтые горчичные, обозначающие близость Дома Христова. В году, уже совсем в другую эпоху, пришедшую в запустение дорогу начали асфальтировать. Сейчас значительная часть бывшего El Camino Real — это федеральный хайвейпо его маршруту проходят также городские улицы и проспекты, в том числе и знаменитый бульвар Сансет.

Один участочек Королевского пути, у миссии Сан-Хуан-Батиста, сохранили в неприкосновенности.